Воздух в округе был таким густым и влажным, что, казалось, его можно было резать ножом, как кусок заплесневелого кукурузного хлеба. На окраине городка, где асфальт давно сдался под натиском рыжей алабамской глины, стояла лачуга. Она выглядела так, будто сама земля пыталась её поглотить: покосившиеся стены, крыша, латанная кусками жести, и крыльцо, которое стонало под каждым шагом, словно старый пес, уставший от жизни.
Внутри пахло дешевым виски, сыростью и безнадежностью. Папаша Луэллен, человек с вечно красным лицом и мутными глазами, обычно валялся на продавленном диване, бормоча что-то невнятное в адрес правительства или погоды. Впрочем, однажды небо решило ответить ему по-своему: в тот день, когда он в очередной раз вышел пошатываться на задний двор, в него ударила молния. Он выжил, но с тех пор стал еще тише, словно электричество выжгло из него остатки человеческого тепла.
За порядком в доме следила бабушка — сухая, как хворост, женщина с глазами-бусинками. Она не знала нежностей, зато знала, как заряжать старое ружье, которое всегда стояло в углу, готовое встретить любого незваного гостя.
А посреди этого хаоса росла двенадцатилетняя Луэллен. У неё не было матери, поэтому её «прической» были спутавшиеся колтуны, а единственным нарядом — застиранное платье, которое давно сменило цвет на грязно-серый. Она почти никогда не носила обуви, и её ступни, огрубевшие от камней и колючек, были её единственным транспортом.
Луэллен была диким ребенком. Она знала, где в лесу прячутся самые ядовитые змеи, и умела ловить их за хвост с ловкостью фокусника. Она ныряла в мутный пруд, смывая с себя пыль будней, и в эти моменты, когда вода обнимала её плечи, она чувствовала себя королевой. Но королевой не простой, а той, что живет в ритме рок-н-ролла.
В её кармане всегда лежал помятый вырез из газеты с лицом Элвиса Пресли. Она не знала, что такое настоящая любовь, но знала, как звучит «Hound Dog». Когда бабушка уходила в огород, Луэллен включала старый, хрипящий радиоприемник, и, стоя посреди грязного пола, начинала выплясывать, подражая королю. Она пела так громко, что змеи в её мешке начинали шипеть в такт, а папаша на диване лишь морщился, не в силах понять, откуда в этой нищете берется столько огня.
А потом пришла новость, от которой у Луэллен перехватило дыхание: Элвис едет в их городок.
Для кого-то это был просто заезжий артист, но для девочки, чьи ноги никогда не знали туфель, а жизнь — ничего, кроме запаха тины и перегара, это было похоже на пришествие ангела. В тот вечер она долго сидела на крыльце, глядя на дорогу, по которой вот-вот должен был проехать блестящий лимузин. Она поправила грязную ленту в волосах, сжала в кулаке кусок хлеба и впервые за свои двенадцать лет почувствовала, что мир — это не только их покосившаяся лачуга. Мир был огромным, шумным и, возможно, где-то там, за поворотом, он был готов запеть вместе с ней.